SAPIENTISSIMUS — Альтернативное будущее человечества (2)

Как борьба добра и зла внутри нас делает нас людьми

Image for post
Image for post
Коллаж. Источник https://www.pinterest.ru/

Часть 2

Странные отношения добра и зла

«Ты должен сделать добро из зла, потому что его больше не из чего сделать.»

Роберт Пенн Уоррен «Вся королевская рать»

(Часть 1 см. здесь)

— 5 —

ЗАВЕТ ДАРВИНА

B 1838 году, сразу после открытия Чарлзом Дарвином принципа естественного отбора, он записал в своём дневнике: «Тот, кто поймет устройство разума бабуина, внесет больший вклад в метафизику, чем Локк».

Чтобы претворить этот давний завет Дарвина в жизнь, выдающийся американский антрополог и эволюционный биолог, куратор приматологии Гарвардского университета проф. Ирвин ДеВор в 1959 г. начал длительную серию полевых исследований поведения и экологии бабуинов. А спустя 6 лет в 1965 году он написал в своей не потерявшей актуальность и поныне книге «Поведение приматов»: «Мы никогда не поймем наше происхождение без интенсивного изучения дикого мира наших нечеловеческих родственников».

Image for post
Image for post
Ирвин ДеВор. Фото: PAT GREENHOUSE/GLOBE STAFF/FILE

Движимая тем же заветом Дарвина ровесница ДеВора, а в последствии не менее знаменитый приматолог и антрополог англичанка проф. Джейн Гудолл (ранее баронесса Джейн ван Лавик-Гудолл) начала свои полевые исследования параллельно с ДеВором, но сфокусировалась не на упомянутых Дарвином бабуинах, а на нашем ближайшем родственнике — шимпанзе. Спустя полвека исследований социальных и семейных взаимодействий диких шимпанзе в Танзании и основав Институт своего имени, Джейн Гудолл стала главным мировым экспертом по шимпанзе и почетным доктором двух десятков университетов мира.

Image for post
Image for post
Джейн Гудолл Фото: Peppermint 10/9/2018

А еще через четверть века, в 1987 г. ученик ДеВора и Гудолл проф. Ричард Рэнгем принял эстафету полевых исследований шимпанзе в Африке, основав проект «Шимпанзе в Кибале». И вот уже 34й год проводятся в рамках этого его проекта обширные исследования экологии, питания и социального поведения приматов на стыке палеоантропологии и приматологии с генетикой и нейробиологией.

Вышедшая в январе 2019 монография Рэнгема «Парадокс благости: странные отношения между добродетелью и насилием в эволюции человека» посвящена одному из самых поразительных выводов исследований Рэнгема, кардинально меняющему представления о том, как наши предки эволюционировали от животных к человеку.

Image for post
Image for post
Ричард Рэнгем. Фото: Stephanie Mitchell/Harvard Staff Photographer

Джейн Гудолл назвала книгу эту Рэнгема «Блестящий анализ роли агрессии в нашей эволюционной истории». А Николас А. Христакис, профессор социальных и естественных наук Йельского университета, отозвался об книге так: «Основанная на новаторских исследованиях Ричарда Рэнгема и многих захватывающих примерах, эта великолепная и глубокая книга показывает, как жестокие и даже убийственные внутренние импульсы фактически формировавшие наш вид, вели его к тому, чтоб стать добрым и кооперативным, постепенно формируя нашу эволюционную траекторию, наши моральные ожидания и наши гены».

Image for post
Image for post
Монография Ричарда Рэнгема «Парадокс благости: странные отношения между добродетелью и насилием в эволюции человека»

Ключевая тема книги Рэнгема — эволюция человеческой агрессии, по сути, превратившая наших предков из животных в людей. Эта эволюция, заложившая в предков Homo sapiens некую протомораль за сотни тысяч лет до того, как у них появилось чувство добра и зла, и даже раньше, чем они смогли впервые осознать самих себя.

Именно наличие протоморали, а вовсе не интеллектуальное превосходство стало водоразделом между миром животных и миром пусть еще не совсем людей, но уже и не животных.

Помимо ответа на важнейший вопрос эволюции человека — как разошлись эволюционные траектории животных и людей — теория Врэгмэна также проясняет и главное противоречие современного человека.

Как и почему люди могут быть весьма отзывчивыми, добрыми и сострадательными, и одновременно — крайне жестокими, агрессивными и безжалостными.

Image for post
Image for post

— 6 —

ТАК ДОБРЫЕ МЫ ИЛИ ЗЛЫЕ?

Image for post
Image for post
Сцена из фильма West Side Story, 1961. Источник: Crash Course Big History #6: Human Evolution

Oтветить на этот вопрос совсем непросто. И прежде, чем продолжать рассказ о новой революционной теории эволюции человеческой агрессии Ричарда Рэнгема, имеет смысл разобраться с существующими представлениями в этой области.

Массовые и даже научные представления о степени человеческой агрессивности и её сопоставление с агрессивностью животных еще совсем недавно были поразительно далеки от истины.

Великий австрийский зоолог и зоопсихолог, один из основоположников этологии (науки о поведении животных), лауреат Нобелевской премии Конрад Лоренц в своей книге «Так называемое зло. К естественной истории агрессии» писал:

«только два вида имеют обыденную практику убивать себе подобных: крысы и люди».

А первооткрыватель австралопитеков Раймонд Дарт писал, что

«отвратительная жестокость человечества по отношению к человеку формирует одну из его неизбежных характеристик и отличительных черт».

Подобное представление о человеке, как о естественно агрессивном и жестоком виде, окультуренном благодаря социальному опыту, тяготеет к идеям философа Томаса Гоббса и эволюциониста Томаса Генри Хаксли. Эти идеи называют парадигмой Гоббса-Хаксли, в рамках которой

✔️ культурные ограничения на насилие, такие как социальный контроль со стороны влиятельного лидера, делают человеческое общество относительно мирным.

Однако, существует и прямо противоположное представление о человеке, как о естественно неагрессивном и добром виде («благородном дикаре»), насилие которого происходит из-за того, что люди искажены в худшую сторону социальным опытом. Такой позиции придерживались философ Жан Жак Руссо и эволюционист Петр Кропоткин. Отсюда и название — парадигма Руссо-Кропоткина. Согласно ей,

✔️ насилию, главным образом, способствуют наиболее поздние культурные новшества, такие как оседлая жизнь, патриархальная идеология и смертоносные технологии.

Названные две парадигмы полярны по смыслу и базовой логике:

  • Руссо-Кропоткин рассматривают людей как естественно мирный вид, развращенный обществом,
  • в то время как Гоббс-Хаксли видят людей как естественно агрессивный вид, цивилизованный обществом.

Такая дихотомия подразумевает, что наша биология, а точнее эволюционная психология, будто бы способна генерировать только одну из полярных форм нашего поведения — либо звериную агрессивность и жестокость, либо чисто человеческие добродетели неагрессивности и дружелюбия.

Конрад Лоренц называл агрессию инстинктом борьбы, направленным против собратьев по виду, у животных и у человека. Противоположный инстинкт, — удерживающий внутривидовую агрессию от всех проявлений, которые могли бы серьёзно повредить сохранению вида, но при этом не выключает её функций, необходимые для сохранения вида, — можно считать поведенческим аналогом морали.

Соотношение инстинкта агрессии и тормозящего её противоположного инстинкта «морали» формируют итоговую внутривидовую агрессивность всех видов животных, измеряемую единой характеристикой уровень летального насилия. Это доля смертей, связанных с насилием со стороны членов одного и того же вида, от суммарного числа всех смертей, подсчитанных для каждого вида. Учет только актов внутривидового насилия является ключевым моментом. Львы, тигры и прочие хищники легко и постоянно убивают своих жертв — представителей других видов. Но они куда реже становятся смертельно жестокими по отношению друг к другу.

Ибо представители одного и того же вида имеют одинаковое «вооружение» — важный фактор, делающий насилие между ними предельно рискованным. И уж если животное идет на такой риск, значит эволюция вложила в него весьма изрядную к тому мотивацию.

Сравнительный анализ эволюционной динамики уровней летального насилия внутри видов позволяет максимально глубоко разобраться в сути расхождений Гоббса-Хаксли и Руссо-Кропоткина.

Как легко увидеть из приведенной ниже диаграммы, уровень летального насилия на филогенетическом древе млекопитающих в ходе эволюции неуклонно повышался. Согласно наиболее фундаментальному исследованию Хосе Мария Гоммес, этот показатель составляет:

  • в среднем для млекопитающих — 0,30% (1 из 300 смертей была результатом убийства представителями того же вида);
  • у предка человека примерно в шесть раз выше — 2% (1 из 50 смертей)
Image for post
Image for post
Диаграмма уровня летального насилия на родословном древе млекопитающих. Показатели летального насилия в отношении представителей одного и того же вида обозначены цветовой шкалой, которая варьируется от синего — низший показатель, бордового и красного — более высокие показатели до желтого — наивысший показатель. Источник: https://doi.org/10.1038/nature19474

Как видно из диаграммы, тренд на повышение уровня летального насилия млекопитающих продолжался более 100 млн. лет. Это значит, что у наших предков было достаточно времени, чтобы приобрести и завещать нам генетическую адаптацию к смертельному насилию.

И хотя приматы не являются чемпионами и даже призерами по внутривидовому летальному насилию (до сурикатов — из семейства мангустовых, — среди которых каждый пятый гибнет от зубов своих сородичей, приматам далеко), на более коротких исторических отрезках самые способные из них — люди показывают чудеса вариабельности. Люди способны:

  • выходить на уровень летального насилия, сопоставимого с пумой, волком и львом (как, например, это было в течение кровавого периода Средневековья);
  • втрое превосходить чемпиона — суриката, показывая уровень летального насилия до 65% в рамках отдельных групп населения;
  • опускать уровень летального насилия на несколько порядков, как, например, это происходит в последние полвека в развитых странах, показывающих 1 убийство на 10000 смертей (или 0,01%).
Image for post
Image for post
Млекопитающие — лидеры по внутривидовому летальному насилию. Источник: https://www.theatlantic.com/science/archive/2016/09/humans-are-unusually-violent-mammals-but-averagely-violent-primates/501935/

Скорее всего, приматы стали особенно жестокими, вследствие присущих им территориальности и социальности.

  • Первое означает, что все особи и их группы постоянно конкурируют за ресурсы на определенной территории.
  • Второе означает групповую жизнь, подразумевающую более регулярные тесные контакты и коммуникацию.

Как правило, чем более вид территориален и социален, тем выше у него уровень летального насилия, поскольку 1й фактор обеспечивает мотив, а 2й — возможность убийства ближнего.

Image for post
Image for post
Зависимость уровня летального насилия от степени территориальности и социальности видов. Источник: https://doi.org/10.1038/nature19474

Однако, помимо территориальности и социальности, у приматов есть еще два весьма важных для убийства ближних свойства — чрезвычайно широкая мотивация на убийство других взрослых особей и выдающаяся скорость убийств (число убийств в единицу времени).

Дело в том, что при анализе уровней летального насилия, до последнего времени, не разделяли различные виды убийств ближнего, сваливая все в одну кучу: детоубийства, преднамеренное убийство взрослого, групповое убийство. И если у приматов самым распространенным является именно детоубийства, то

люди принадлежат к особому «клубу» видов, убивающих именно взрослых с исключительно высокой скоростью.

Этот «клуб» весьма мал и включает всего несколько социальных и территориальных хищников, таких как волки, львы и пятнистые гиены. И это крайне важно понимать, чтобы не прийти к ошибочному выводу, будто бы в смертельном насилии людей нет ничего удивительного.

С одной стороны, люди, как и все млекопитающие, получили генетическую адаптацию к смертельному насилию в ходе эволюции. С другой стороны, — люди абсолютно исключительны, как по характеру своей мотивации, так и по вариативности уровня летального насилия во времени и среди разных популяционных групп.

Резюмируя, можно сделать вывод об отсутствии в отношении людей реальной дихотомии:

▪️ либо звериная агрессивность и жестокость, либо чисто человеческие добродетели неагрессивности и дружелюбия;

▪️ либо человек — естественно мирный вид, развращенный обществом, либо естественно агрессивный вид, цивилизованный обществом.

Напротив, — есть синтез двух, казалось бы, несовместимых форм поведения:

✔️ с одной стороны, по сравнению с другими видами, люди в своих повседневных отношениях удивительно терпимы, доброжелательны, дружелюбны, неагрессивны и т. д.

✔️ а с другой, — по сравнению с другими видами, люди гораздо чаще убивают друг друга, причем с несравненно большей жестокостью и, даже можно сказать, зверством.

Мы одновременно являемся и одним из наименее агрессивных, и наиболее агрессивным видом.

Этим парадоксом, однако, не ограничиваются странные особенности человеческой агрессивности. Достаточно сравнить уровни летального насилия человека и его ближайшего родственника шимпанзе, как рушится стройная картина привязки уровня летального насилия к филогенетическому древу млекопитающих.

Image for post
Image for post

— 7 —

ТРЕТИЙ — УЖЕ НЕ ШИМПАНЗЕ

Image for post
Image for post
Реконструированные лица различных Homo, Paranthropus, Australopithecus из книги “What Does It Mean To Be Human?”. Источник: https://humanorigins.si.edu/multimedia/slideshows/reconstructed-faces

Cвою книгу об оригинальной трактовке эволюционного пути превращения обезьян в людей и о том, что их отличает, Джаред Даймонд назвал «The Third Chimpanzee: The Evolution and Future of the Human Animal» (в российском издании «Третий шимпанзе. Два процента генотипа, которые решили все»). Такое название и основная мысль книги связаны вот с чем.

Наиболее распространенный современный способ оценки близости биологических видов (подвидов, родов, семейств и т.д.) основан на генетическом расстоянии (степени генетического сходства структур ДНК) между ними и времени расхождения их ветвей эволюции. Например, геномы обыкновенного и карликового шимпанзе (бонобо) отличаются всего на 0,7%, а разошлись эти виды около трех миллионов лет назад. В то же время, геном человека отличается от генома каждого из двух видов шимпанзе на 1,6%, а от общего ствола наша ветвь отделилась примерно 7 миллионов лет назад. Если же сравнить геном человека с геномом более эволюционно отдаленных от нас нечеловекообразных обезьян, то совпадение структур ДНК будет уже поменьше — только 93%, т.е. наши отличия вырастут до 7%.

Image for post
Image for post
Генеалогическое древо высших приматов. Источник: книга Джареда Даймонда «Третий шимпанзе. Два процента генотипа, которые решили все»

Из этого Джаред Даймонд сделал следующий вывод, отраженный в русском названии его книги.

«Генетическое расстояние (1,6%), отделяющее нас от карликового и обыкновенного шимпанзе, меньше генетического расстояния между двумя видами гиббонов (2,2%) или между двумя близкими североамерканскими видами птиц — красноглазыми белоглазым виреонами (2,9%). Оставшиеся 98,4 процента нашего генетического кода — просто обыкновенная ДНК шимпанзе. Например, все 287 мономеров нашего основного гемоглобина — белка, отвечающего за транспорт кислорода и придающего крови красный цвет, — полностью идентичны мономерам гемоглобина шимпанзе. В этом отношении, да и по большинству остальных признаков, мы являемся просто третьим видом шимпанзе, и то, что хорошо для них, хорошо и для нас. Получается, что основные, наиболее заметные признаки, отличающие человека от остальных шимпанзе, — прямохождение, большой мозг, дар речи, редкий волосяной покров, любопытное половое поведение, — закодированы всего лишь в 1,6 процента нашего генетического кода».

Иными словами, Даймонд пишет, что в 1,6% различий генетического кода (которые в названии округлили до 2%) закодированы все «ингредиенты», превратившие обезьяну в человека. Однако ни Даймонд, ни многочисленные исследователи, пытавшиеся за прошедшие после издания «Третьего шимпанзе» 18 лет найти эти «ингредиенты», так и смогли этого сделать.

«Нам неизвестно, какие гены или нуклеотиды сыграли решающую роль в формировании наших основных отличий от шимпанзе, но мы знаем множество случаев, когда изменение одного или нескольких генов приводят к большим переменам» — написал Даймонд.

В качестве примера он приводит пример рыбы цихлиды. Различия в исследованной части ДНК цихлид в среднем составляют около 0,4%, что не мешает отдельным видам отличаться друг от друга по своему рациону примерно так же, как тигры отличаются от коров. Однако сколько исследователи не бились, никаких «генов очеловечения» обезьян так и не нашли.

Тогда появлялась новая гипотезачто человек отличается от шимпанзе не генами, а их регуляцией. Согласно этой гипотезе, одинаковые гены человека и шимпанзе по-разному регулируются и, соответственно, производят разное количество белков. Кроме того, отличается и временная картина включения и выключения этих генов. Исследовав промоутеры (регуляторные области) 6280 генов, общих для человека, шимпанзе и макаки, исследователи обнаружили сильные отличия в 575 из них у человека от аналогичных участков генома обезьян.

Потом, в поисках генетических различий человека и обезьян, занялись анализом мутаций. Анализ первого тип мутаций, проявляющийся в единичных заменах нуклеотидов, ничего нового не дал. Но когда занялись анализом второго типа мутаций — вариаций числа копий генов — результат получился удивительный. Как выяснилось при сравнении обезьяньих ДНК, темпы удвоения генов на ветви, ведущей к шимпанзе и человеку, удвоились. Это произошло в промежуток примерно с 8 до 6 миллионов лет назад, когда жил последний общий предок человека и шимпанзе, не являющийся одновременно предком гориллы. Однако, поскольку этот рывок дупликаций относится к общей ветви шимпанзе и человека, он никак не помогает понять, в результате чего их эволюционные пути потом разошлись.

К 2009 — году 200 летнего юбилея Дарвина — ответ на вопрос, что стоит за отличиями людей и шимпанзе, так и не был найден. Все большее число исследователей склонялось к тому, что, основной механизм, порождающий отличия человека и шимпанзе, работает как-то по-иному.

Вот как об этом писали в номере Nature, посвященном 200-летию Дарвина:

«Всё большее число учёных склоняются к мысли о диспропорциональной недооценке роли «культурной» составляющей в человеческом наследии в противовес «материальной», генетической, основанной на ДНК».

«Таким образом, генетики отходят от эволюционных историй, основанных на единичных генах, и охватывают всю сложность культурного и биологического контекста, в котором работают люди и их гены».

Image for post
Image for post
Статья «Darwin 200: The other strand» в юбилейном номере Nature, посвященном 200-летию Дарвина

В итоге, на рубеже второй декады 21 века начало складываться понимание, что продолжать поиск истоков отличия людей и шимпанзе «под фонарем ДНК» бесперспективно.

Что в генотипе, грубо говоря, записано лишь некое ничего не говорящее начальное условие (например, в виде двухбитной последовательности 00, 01, 10, 11), определяющее по какой из веток будут работать одни и те же нейро-алгоритмы, зашитые эволюцией в человека и шимпанзе. И потому нужно искать не этот ничего сам по себе не говорящий ключ, а его проявления в различном поведении, образе жизни и мышления людей и шимпанзе.

Исследования последующих девяти лет позволили количественно оценить колоссальные отличия человека от шимпанзе на поведенческом уровне. Это было еще не доказательство, но уже вполне весомая заявка на подтверждение гипотезы о ключевой роли поведенческих нейрокодов, общих для шимпанзе и людей, но работающих по разным алгоритмическим веткам, выбор которых закодирован в генотипе.

Вот так, например, выглядят различия гоминоидов, т. е. человекообразных (Hominoidea) по 65 ключевым поведенческим, социо-сексуальным и социо-экологическим характеристикам, наложенным на генеалогическое древо человекообразных. Три нижних ветки древа описывают характеристики трех видов:

  • Homo sapiens
  • и двух наших ближайших родственников — обычный (Pan troglodytes) и карликовый (Pan paniscus) шимпанзе.

Аббревиатурой CHLCA (chimpanzee-human last common ancestor) на диаграмме обозначен последний общий предок обоих видов шимпанзе и человека (по-русски его можно было бы обозначить аббревиатурой ЧЕШИПОП 😊)

Image for post
Image for post
Различия гоминоидов по 65 ключевым характеристикам, наложенным на генеалогическое древо человекообразных. Источник: Pavel Duda, Jan Zrzavy «Evolution of life history and behavior in Hominidae: Towards phylogenetic reconstruction of the chimpanzee — human last common ancestor»

Даже не вдаваясь в детали конкретных паттернов видовых характеристик, на приведенной диаграмме явственно видно, насколько они различны у человека и двух видов шимпанзе, как по составу унаследованных (синие квадратики), так и приобретенных (зеленые квадратики) характеристик.

Глядя, насколько велики эти различия у человека и шимпанзе, становится, если не очевидно, то вполне понимаемо.

Человек — хоть и «сын» ЧЕШИПОПа и «дядя» обоих видов шимпанзе, — но он совсем не подходит на роль «третьего шимпанзе», даже при 98%ном генетическом совпадении с ним.

Зафиксировав это, нам пора вернуться к сравнению уровня летального насилия людей и шимпанзе. И хотя мы уже убедились, что помимо генетической близости, у шимпанзе и людей предостаточно весьма разных характеристик, наш ждет большой сюрприз.

Уровни летального насилия человека и двух видов шимпанзе отличаются даже не на десятки процентов, а в разы. При этом уровень летального насилия человека совершенно контринтуитивно оказывается и не выше, и не ниже этого показателя у шимпанзе. Фокус в том, что уровни летального насилия обычного и карликового шимпанзе отличаются между собой аж в 6,6 раз. А значение этого показания для людей располагается почти что посередине между показателями двух видов шимпанзе:

▪️ обычные шимпанзе — 4,49%

▪️ человек — 2%

▪️ карликовые шимпанзе (бонобо) — 0,68%

Итак, перед нами два, возможно, связанных вопроса: первый — новый, а второй –уточнение вопроса, сформулированного в конце предыдущей главы.

  1. Каким образом уровень летального насилия людей оказался посредине показателей двух видов шимпанзе?
  2. Не может ли это быть связано с тем, что люди одновременно являются одним из наименее агрессивных и наиболее агрессивным видом?

Ответив на эти вопросы, мы приблизимся к пониманию водораздела между миром животных и миром людей. И это понимание станет первым шагом к раскрытию тайны уникальности человеческого разума, принципиально отличающего нас даже от самых интеллектуально развитых животных.

Image for post
Image for post

— 8 —

ПАРАДОКСЫ НАШЕЙ АГРЕССИВНОСТИ

Image for post
Image for post
Источник: BONOBO VS CHIMPANZEE

B главе «ТАК ДОБРЫЕ МЫ ИЛИ ЗЛЫЕ?» было рассказано о тщетных попытках разрешить парадоксальное противоречие двух парадигм человеческого насилия (Гоббса-Хаксли и Руссо-Кропоткина), обращаясь к его филогенетическим корням. В итоге число парадоксов лишь пополнилось «парадоксом добра», суть которого в том, что наш вид оказался один из наименее агрессивных видов и, одновременно, один из наиболее агрессивных видов.

Разрешить все эти парадоксы до последнего времени не представлялось возможным. И только десятилетия полевых исследований шимпанзе в проекте Ричарда Рэнгема позволили приблизиться к пониманию их сути.

Далее в этой главе будет дана краткая выжимка основных идей Ричарда Рэнгема, поясняющих, что на самом деле, никаких парадоксов нет. А наши представления о якобы парадоксальных противоречиях человеческого насилия и агрессивности, коренятся в неточном понимании самого феномена агрессивности и порождаемых им разнообразных форм насилия.

Желающие подробней ознакомиться с теоретическими взглядами Ричарда Рэнгема по этому вопросу, а также изучить экспериментальные результаты проверки гипотез Рэнгема, могут обратиться к монографии Рэнгема «Парадокс благости: странные отношения между добродетелью и насилием в эволюции человека». Еще более детальные сведения по этим вопросам содержатся в многочисленных научных работах Рэнгема, среди которых особенно рекомендую «Two types of aggression in human evolution», опубликованную в междисциплинарном научном журнале PNAS в январе 2018. Эту последнюю из названных работ я буду излагать ниже.

Два типа агрессии

В своих исследованиях Ричарда Рэнгем показал, что обе противоположные точки зрения на человеческое насилие (парадигмы Гоббса-Хаксли и Руссо-Кропоткина) неадекватны, поскольку страдают от одной и той же проблемы: они ошибочно рассматривают агрессию как единую (унимодальную) поведенческую категорию.

Вследствие того, что агрессия видится сторонниками обеих парадигм «унимодальной», возникает ошибочный выбор:

  • либо склонность человека к агрессии низкая (согласно Руссо-Кропоткину),
  • либо высокая (согласно Гоббсу-Хаксли).

Однако исследователи в областях наук, отличных от эволюционной антропологии, давно утверждают, что агрессия подразделяется на два типа, которые Рэнгем называет:

✔️ проактивной (инициативной) агрессией

✔️ и реактивной (ответной) агрессией

Классификация агрессии как бимодальной хорошо подтверждается психологическими и биологическими данными. Но самое главное, что бимодальная классификация разрешает противоречие двух противоположных парадигм, рассматривая человеческий вид как:

▪️ имеющий низкую склонность к реактивной (ответной) агрессии, и

▪️ высокую склонность к проактивной (инициативной) агрессии.

Различие между этими двумя типами агрессии проще всего понять, анализируя цели агрессии.

Проактивная агрессия, во-первых, представляет собой целенаправленные запланированные действия (чаще всего, в форме разнообразных атак). Во-вторых, эти действия мотивированы предполагаемой возможностью получения некой награды, которая, по большому счету, и является целью атакующего.

Характерно, что этот вид агрессии требует от агрессора расчета и внимания, а вовсе не эмоционального возбуждения, застилающего глаза и мешающего находить оптимальные пути к цели. Агрессоры обычно начинают действовать только тогда, когда чувствуют, что могут достичь своих целей при относительно низких затратах и рисках.

Виды проактивной агрессии многочисленны и включают, например, запугивание, преследование, засады и преднамеренные убийства, либо убийцей-одиночкой либо в составе группы.

Реактивная агрессия, напротив, является реакцией на угрозу или неприятные действия другой стороны. Цель этого вида агрессии состоит только в том, чтобы устранить «наезд» — провоцирующий стимул, могущий иметь отрицательные последствия для индивида. Эта форма агрессии всегда связана с возмущением и гневом, сопровождаемым внезапным усилением симпатической активации, нарушением регуляции коры и легким переключением между целями. Самый понятный пример проявления этой формы агрессии — драки в баре, спонтанно вспыхивающие на ровном месте из-за сначала пустяковых, а потом все нарастающих взаимных оскорблений. Другой пример — преступления на почве страсти, совершаемые сразу после обнаружения неверности.

Обратите внимание, что термин «реактивная агрессия» относится к природе агрессивного акта, а не к причине агрессивного действия. Согласно этому определению акты мести не обязательно являются реактивными и фактически вряд ли будут таковыми, учитывая, что месть обычно включает в себя планирование.

Человеческая агрессия варьируется от

  • чисто реактивных случаев с незапланированной борьбой, богатой эмоциональным возбуждением,
  • до упреждающих, преднамеренных и планируемых действий по причинению вреда конкретной жертве.

Хотя иногда индивид может проявлять проактивную и реактивную агрессию в одном и том же акте. Например, когда преднамеренный акт встречается с эффективной защитой, и инициатор вынужден отреагировать, начав ответный бой.

Вышеописанные два вида агрессии хорошо фиксируются современными методами мониторинга и визуализации нейронной активности. Экспериментально доказано, что нейронные системы, опосредующие реактивную и проактивную агрессию, различны.

Различия в нейробиологии двух видов агрессии

Проактивно-реактивное различие агрессии может ощутимо скорректировать эволюционную теорию, поскольку вполне возможно, что отбор повлиял на два типа агрессии независимо. Чтобы обосновать это, Рэнгем исследовал биологическую основу проактивной и реактивной агрессии и поддерживающих их различных физиологических механизмов. Понятно, что по этическим причинам большая часть этой работы была проведена с нечеловеческими животными.

Эксперименты на лабораторных самцах крыс демонстрировали проявления двух различных типов агрессии.

  • Проактивная агрессия характеризовалась низким физиологическим возбуждением, отсутствием социальных коммуникаций и ориентацией на уязвимые части тела.
  • В отличие от этого, реактивная агрессия была связана с высоким физиологическим возбуждением и демонстрацией намерений (позы, угрозы и т.д.) Таким образом, два типа агрессии у крыс соответствовали различиям в человеческой агрессивности.

Различной оказалась и нейрохимия двух типов агрессий.

  • Карбонат лития, используемый для заключенных, снижает реактивные агрессивные действия до низких уровней, но не влияет на проактивную агрессию. Аналогичные результаты были получены при использовании фенитоина.
  • Фармакологическое воздействие на уровни андрогенов влияет на реактивную агрессию, поскольку концентрации тестостерона увеличивает предрасположенность к агрессивной реакции.
  • В то же время, дефицит глюкокортикоидов смещает агрессию в сторону большей проактивности.

Результаты экспериментом указывают на то, что проактивная и реактивная агрессия по разному иннервируются (поддерживаются разными нервными структурами), а также гормонально подвержены влиянию и генетически поддерживаются частично различными способами, хотя и разделяют перекрывающиеся нейронные механизмы.

Итоговый вывод исследований говорит в пользу различных нейробиологических механизмов, инициирующих и поддерживающих проактивную и реактивную агрессию.

Проактивная и реактивные агрессии контролируются различными нервными путями. Оба типа агрессии вызваны активацией одних и тех же областей головного мозга (таких как гипоталамус, миндалина и центральное серое вещество мозга), но специфические пути в этих областях мозга для активной и реактивной агрессий различаются.

Разрешение противоречий двух парадигм

Признание проактивной и реактивной агрессии в качестве отдельных биологических категорий повышает вероятность того, что эти два типа агрессии могли следовать по отдельным эволюционным траекториям. Сравнение агрессивных паттернов у людей и наших ближайших родственников — шимпанзе показывает, что это действительно произошло.

Эти три вида демонстрируют различные комбинации проактивной и реактивной агрессии.

При сравнении эволюционного поведения людей с обезьянами, подразумеваются:

  • кочевые охотники-собиратели палеолита;
  • обыкновенные шимпанзе (Pan troglodytes ) и карликовые шимпанзе (Pan paniscus), также известные под названием бонобо (для упрощения в дальнейшем будем называть первых просто шимпанзе, а вторых — бонобо).

Проактивная агрессия

Шимпанзе проявляют проактивную агрессию, когда коалиции самцов отправляются в пограничные районы своих общинных территорий без питания и совершают там неожиданные нападения на членов соседних социальных сообществ. Показатели смертности в результате таких действий значительно превышают показатели межгрупповой агрессии среди любых других нечеловеческих приматов, для большинства из которых такое поведение вообще не зафиксировано.

Image for post
Image for post
Источник: BONOBO VS CHIMPANZEE

Люди — единственный, кроме шимпанзе, вид приматов, у которого были зарегистрированы такие же высокие (или даже более высокие) показатели смертности при межгрупповой агрессии. Так у охотников-собирателей враждебные столкновения между группами — это в основном спланированные рейды и засады, а не обостряющиеся сражения. Поэтому смертельное насилие среди них, в основном, являлось результатом проактивной агрессии.

Image for post
Image for post
Сцена битвы. Неолит (?). Наскальное искусство Испанского Леванта. Источник: статья Джоржа Нэша, Centre for the Historic Environment, University of Bristol, 2005

С подробными археологическими данными о вооруженном насилии наших далеких предков можно познакомиться в работе Л.Б.Вишняцкого «Вооруженное насилие в палеолите».

Бонобо. У бонобо проактивная агрессия почти что отсутствует. Несмотря на достаточно обширное и тщательное наблюдения, исследователям не удалось зафиксировать ни одного акта проактивной агрессии, приводящей к убийствам между группами. Никаких доказательств проактивной агрессии по отношению к представителям своих групп также не было получено. Кроме того, в отличие от шимпанзе, нет ни одного достоверно зафиксированного факта насильственного детоубийства среди бонобо.

Image for post
Image for post
Источник: BONOBO VS CHIMPANZEE

Таким образом, длительные научные наблюдения подтверждают, что проактивная агрессия против представителей своего вида гораздо чаще встречается у шимпанзе и людей, чем у бонобо, где это происходит редко или вообще отсутствует.

Реактивная агрессия

Здесь все обстоит иначе.

  • шимпанзе и бонобо демонстрируют куда большую (и по выраженности, и по частоте) реактивную агрессию, чем люди;
  • в то же время, у бонобо выраженность реактивной агрессии значительно ниже, чем у с шимпанзе, хотя частота проявлений такой агрессивности даже выше.

Таким образом, из результатов научных наблюдений делается вывод, что у людей относительно низкий уровень реактивной агрессии.

Итого по двум видам агрессии

Люди имеют более низкую частоту внутригрупповых столкновений по сравнению с шимпанзе, и в целом, в своей мирной жизни, люди куда больше похожи на бонобо.

Что же до двух видов шимпанзе, то они могут служить интереснейшим примером и моделью, масштабирования человеческих склонностей к агрессии к двум различным полюсам:

✔️ с шимпанзе люди разделяют более высокую склонность к активной агрессии;

✔️ а с бонобо нас сближает сильно пониженная склонность к тяжелой реактивной агрессии, столь ярко выраженная среди шимпанзе.

Распределение этих паттернов означает следующее.

В ходе эволюции шимпанзе и Homo от общего предка (6–10 млн. лет назад) у этих видов изменились склонности как к активной, так и к реактивной агрессии.

Полярность произошедших изменений является предметом споров, поскольку фенотип последнего общего предка до сих пор является неопределенным.

В зависимости от того, какие были общие предки и шимпанзе и у людей, изменение агрессивности могло происходить по разным траекториям: например, реактивная агрессия могла снижаться у людей, в то время как проактивная агрессия снижалась у бонобо.

Если все три родственника (люди и два вида шимпанзе) имели одного последнего общего предка, возможны другие виды изменений.

Image for post
Image for post
Диаграмма молекулярной филогении 61 рода приматов. Источник: https://journals.plos.org/plosgenetics/article?id=10.1371/journal.pgen.1001342

Как видно из диаграммы молекулярной филогении 61 рода приматов, это древо предков то же самое, что использовалось для сравнения видов по ключевым поведенческим, социо-сексуальным и социо-экологическим характеристикам. С ныне живущими видами здесь все понятно и ясно. Но вот с вымершими общими последними предками окончательной ясности пока нет.

Однако, независимо от эволюционного пути и общих предков, можно констатировать, что по сравнению с обоими видами шимпанзе, люди попадают:

▪️ в «высокую» категорию активной агрессии;

▪️ в «низкую» категорию по частоте реактивной агрессии.

Разрешение спора между Руссо-Кропоткиным и Гоббсом-Хаксли

Бимодальная концепция агрессии предполагает, что люди эволюционировали так, что сочетают низкую склонность к реактивной агрессии с высокой склонностью к проактивной агрессии.

Но если так, то и Руссо — Кропоткин, и Гоббс — Хаксли были правы, соответственно, в двух взаимодополняющих отношениях.

✔️ относительно низкая склонность человека к реактивной агрессии соответствует парадигме Руссо-Кропоткина (и противореча парадигме Гоббса-Хаксли);

✔️ тогда как относительно высокая склонность людей к проактивной агрессии соответствует парадигме Гоббса-Хаксли (и противореча парадигме Руссо-Кропоткина).

Таким образом, никаких противоречий между парадигмами нет, ибо сама агрессивность, по своей сути, бимодальна.

Разрешение «парадокса добра»

Напомним, что суть “парадокса добра” в том, что воплощающие его собой люди являются одним из наименее и, одновременно, одним из наиболее агрессивных видов.

Однако, с учетом бимодального характера агрессивности, мы обнаруживаем, что никакого парадокса здесь нет:

▪️ наименее агрессивны люди по отношению к «своим», в круге которых доминирующей формой агрессии является эволюционно пониженная реактивная форма;

▪️ а наиболее агрессивны люди по отношению к «чужим», поскольку именно на них, в первую очередь, направлена весьма высокая проактивная агрессия мотивированных злоумышлений.

В результате, в своих повседневных отношениях с ближайшим окружением («своими») люди, преимущественно, терпимы, доброжелательны, дружелюбны и неагрессивны. Но в то же время, они предельно агрессивны ко всем “чужим” и существенно чаще, да и куда эффективней, чем другие виды, убивая «чужих». Причем делая это, они проявляют куда большую жестокость и изобретательность, чем какие-либо иные из живущих на Земле видов животных.

Вышесказанное один в один совпадает с приведенным ранее выдуманным диалогом представителей сверх-цивилизации, обсуждавших запуск проекта «Черный монолит» (см. часть 1). И в этом нет ничего удивительного. Ведь читателей предупреждали, что в этом диалоге, по большому счету, все правда. За исключением недоказуемой сослагистики возможности подобного разговора в нашей исторической реальности.

Итак, мы приходим к тому, что бимодальная форма агрессии снимает оба парадокса.

Нет никакой «истинной» природы агрессивности человека (парадигма Руссо-Кропоткина против парадигмы Гоббса-Хаксли). С учетом того, что природа нашей агрессивности двояка, обе парадигмы верны по отношению к одному из видов агрессии и ошибочны по отношению к другому.

Мы также нашли ответы на два сформулированных ранее важных вопроса.

1. Уровень летального насилия людей оказался посредине показателей двух видов шимпанзе, вследствие все той же бимодальности понятия агрессия.

2. И этим же фактором объясняется то, что люди одновременно являются одним из наименее агрессивных и наиболее агрессивным видом.

Уровень реактивной агрессии людей относительно низок. И здесь мы куда ближе к бонобо, обладающих уровнем летального насилия всего 0,68%.

Image for post
Image for post
Коллаж скульптуры Родена “Мыслитель” и фото из BONOBO VS CHIMPANZEE

Зато уровень проактивной агрессии людей относительно высок. И здесь нам куда ближе шимпанзе с их уровнем летального насилия 4,49%. Как и шимпанзе, люди наиболее воинственны и жестоки в группах. И потому нам столь близка и понятна, например, сцена нападения пятерых шимпанзе, сговорившихся замочить стареющего альфа-самца.

Итоговый уровень летального насилия (включающий в себя все без исключения его виды и формы) человека получается примерно посередине — 2%. Учитывая же значительную неравномерность во времени периодов вспышек насилия (войн, геноцида и т.д.), а также постоянное усовершенствование людьми эффективности методов и технологий убийств, — мы получаем значительный разброс в значениях уровня летального насилия человека:

  • от характерных для всего человечества в последние полвека 0,01%,
  • до встречавшихся в истории отдельных народов 65%.

Разобравшись с парадоксами, мы можем озадачиться следующей парой важных вопросов. Их прояснение должно позволить увидеть во всей полноте «стереоскопическую» картину эволюции нашего разума. И той роли, что в ней играет противостояние заложенных в человека нейроалгоритмов добра и зла — терпимости, ненасилия и кооперативности против агрессивного жестокого насилия.

Первый вопрос.

Как, каким образом, с использованием каких механизмов естественного отбора происходила эволюция вида Homo по траектории снижения реактивной агрессивности при сохранении высокого уровня проактивной агрессивности?

Второй вопрос.

В результате чего и каким образом эта эволюционная траектория вывела человека на путь превращения в сверх-разумное существо?

Ответам на эти вопросы посвящены две следующие части книги.

≈ ≈ ≈ ≈ ≈ ≈ ≈

Часть 1 — Историческая сослагистика развития интеллекта

“SAPIENTISSIMUS. Альтернативное будущее человечества (как борьба добра и зла внутри нас сделала нас людьми)” — лекция, прочитанная 10 апреля 2019 г. в «Точке кипения»

Image for post
Image for post

Спасибо за просмотр! Ставьте лайки и подписывайтесь на канал. Всего доброго!

Written by

Малоизвестное интересное на стыке науки, технологий, бизнеса и общества - содержательные рассказы, анализ и аннотации